наполнило меня таким отвращением к женскому естеству, что больше к ее личине я не прикасался.
Бессмертие?
Звучит заманчиво. Но не самое ли это страшное проклятие из всех? Мой наставниксарацин любил повторять, что нет ни одного существа, способного пережить ночь. С утра мы уже другие, а за несколько лет успеваем измениться до неузнаваемости…
Каждое утро все, чем мы были прежде, превращается в тонкую ниточку памяти. И любой император, любой папа, любой грозный владыка, если разобраться, есть просто вытаращенный на мир глаз, подвешенный на этой ниточке… Что же тогда бессмертие, как не долгая память о содеянном? Может, праведнику она и в радость, а людям нашего склада такого лучше избегать.
С телесной точки зрения бессмертие казалось вполне достижимым через своевременную смену масок – но излечить этим лекарством томление своего духа я не мог.
Обязанности веронского властителя и связанный с их отправлением ежедневный разврат делали меня мрачным и пустым. Я отдыхал душой только в Приюте Согрешивших и Кающихся, обучая молодежь алхимии.
Юношество – это как бы мы сами, еще не погрузившиеся в смерть. Конечно, все существа, имеющие тело, бредут в ее хладные воды – но одни стоят в них по щиколотку, другие по колено, третьи по горло. И когда стоишь в смерти по щиколотку, часто кажется, что и впрямь ходишь по воде.
Любой властитель, однако, знает – стоящие в смерти по щиколотку часто умирают раньше тех, кто вроде бы ушел в нее по плечи… Подобное примиряет с человеческим уделом, поэтому пожилые князья любят посылать в бой юных героев.
Быстрые и цепкие умы. Блестящие глаза, смешные вопросы, грубые непристойности, от которых покатывалась вся аудитория… В молодом веселом обществе я оживал и начинал шутить. Иногда я даже играл своим ученикам на лютне – ту самую мелодию из моего детства.
Мне хотелось передать молодым алхимикам что-то полезное, какую-то хорошую и надежную житейскую мудрость на все времена, но я сразу вспоминал о дате очередной трансмутации, и настроение портилось. Приходилось признать – и тут в моей жизни тупик.
В общем, ни бессмертия, ни вечной юности, ни богатства, ни власти над другими я не хотел – хотя бы потому, что эти радости (пусть даже фальшивое их отражение) были доступны мне и так. Менять на них душу не стоило.
Следовало поговорить с духом-покровителем – он мог дать мудрый совет. Но я медлил, полагая, что в таком важном деле надо до последней возможности полагаться на свое сердце.
Беда в том, что оно молчало.
За время раздумий со мной случилось несколько припадков падучей – и каждый раз я успевал прожить целую небольшую жизнь.
Крутя педали на морозном воздухе Чистилища, я вглядывался в собственную душу и приобретал странный опыт, не похожий ни на что земное… Полностью вспомнить загробную мудрость после пробуждения я не мог. Дух мой, однако, делался от этих упражнений спокойным и бесстрастным.
Последний из моих припадков оказался самым чудесным. В Вероне он был коротким – слуги почти сразу привели меня в чувство. В Чистилище же прошло целых три дня. Два я крутил педали на морозе. На третий день бородатый муж принес мне новую книгу и сказал, что теперь я готов узреть окончательную мудрость.
Я прочел этот кодекс в обычном месте под лампой, где божественное слово почему-то особенно отзывалось в сердце – и запомнил его гораздо лучше. Возможно, оттого, что он оказался совсем коротким. Смысл его был неожиданным, но доступным повседневному рассудку. Мне удалось восстановить по памяти почти все, кроме нескольких темных слов и странных имен.
Вот что я вынес из Чистилища.
КНИГА ВАСИ АТЛЕТА
О крути, кручине, мастерстве Вольнобега и тайне бессмертия.
1. Я, Вася Атлет, сидел на Приморской крытой при цезаре Судоплатонове, а как того вальнули, пыхтел под Мощнопожатным. За то время сменились у нас петухи Гитлер, Крикан, Шпыр, Коготь Пятый и Хвостокол. Был у меня червонец за езду на телеге в пьяном виде, да кума накинула еще семь за лошадь-нечиповку. Судили так: у нас тут Семнадцатая Приморская, вот и у тебя пусть столько же будет.
Весь срок я совершенствовал свою круть по Аффидавиту.
Сейчас вижу, что наставление это духоподъемное, но обычному уму не очень внятное. Оно учит, как уйти в Вольнобег после смерти и вдохновляет на высокие мысли.
Я же постиг, как освоить Вольнобег при жизни – и пишу это поучение для простых и светлых душ. Читай его после Аффидавита, но не сразу, а когда притрешься к раме и поймешь тщету и злобу мира.
2. Умный крутила делит кручение на дольнее и горнее.
Дольнее кручение – это кручение мирское. Так крутят лохи. Это значит, что вертишь ногами на автомате, а умом пребываешь в другом месте и размышляешь, как тебя развели по беспределу и кинули.
3. Если поначалу не можешь иначе, склоняй мысли так: по беспределу нас кинули не тогда, когда посадили на раму, а в тот день, когда мы здесь родились.
Не крутить я не могу, потому что уже сижу на раме. Все, кто в блатном отказе, будут чалиться на ветрянке пока не выйдут на крутилово и не открутят свое. Петухи заодно с кумой, и верить никому нельзя. Жизнь наша в том, чтобы сперва крутить, а потом подохнуть.
4. Крутя и размышляя так день и ночь, поймешь тщету поползновений и испытаешь великую печаль. От нее только сможешь перейти к кручению горнему. Ибо сердце и дух надобно прокалить на огне страдания.
5. Горнее, или умное кручение – это когда крутишь сначала от головы к ногам, а потом от ног к голове. Сперва практикуй так: как вверху, так и внизу. Затем так: как внизу, так и вверху.
Поясню за это подробно.
6. Как крутить от головы к ногам.
Сначала специально опускаешь ум в ноги. Это значит – тщательно отслеживаешь движения ступней. За опору можно взять любую ногу или сразу обе.
Сперва отмечаешь поворот за поворотом. Потом в каждом повороте различаешь два такта – вниз и вверх. Затем четыре такта – вперед, вниз, назад и вверх.
Некоторые делят четвертинку еще надвое, и так насколько хватает различающей силы. Но для успеха практики довольно четырех тактов.
7. Теперь ты крутишь не только ногами, но и
